Детская электронная библиотека
Поиск по библиотеке

Популярные авторы

Популярные книги


Новости библиотеки




Главная arrow Погодин, Радий Петрович arrow Мальчик с гусями (рассказ)



Мальчик с гусями (рассказ)

Описание поселка Горбы с дополнениями и примечаниями


Хорошо родиться в Москве, в Ленинграде, а также в других исторических городах: в Новгороде, в Ярославле, в Севастополе, во Владивостоке и так далее.
Имеются на Руси и деревни прекраснозвучные. Кудиверь, например, или Выдумка, на ласковой речке Алоли.
Приятно сказать:
— Я из Выдумки.
А если из Синерылова? Из того самого.
"А и птицы-то в нашем селении Синерылове поют нехорошими голосами, будто смеются... Царь-государь, разреши ты нам, христианам, переменить прозвание".
Царь резолюцию накладывает мелким почерком:
"Разрешаю переменить цвет".
— Ну царь! Ну сатирик!
— Ужо погоди...


* * *


Родиной студентки Наташи были Горбы.
В о п р о с. Скажите, пожалуйста, милая Наташа, где вы родились-выросли?
О т в е т. В Горбах.
В о п р о с (с ужимками и ухмылочкой). В Горбах? Это как же понять?.. А, простите, в каких горбах? Неужели в верблюжьих? Ха-ха...
Вот чего Наташа всегда опасалась. И сердце у нее заранее щемило от обиды. Что стоит, например, человеку, родившемуся в Париже, насмеяться над ее незадачливой родной деревней, а следовательно, и над ней, студенткой Наташей?


ГЛАВА ПЕРВАЯ
Название топографии


Название свое — Горбы — поселок, естественно, получил от пока еще не сосчитанных горок, пригорков, холмов, бугров, угоров и косогоров, на которых он, по Наташиному мнению, бестолково расположился. Со всех четырех сторон его окружали поля, леса, чистые болота и небольшие озера, глядящие в небо простодушно и без боязни. Посередине поселка протекала река (подробно описанная в шестой главе).


ГЛАВА ВТОРАЯ
Памятники старины


Взять хотя бы старую деревянную церковь, давно ослепшую и оглохшую. Словно старуха нищенка, присела она на бугре отдохнуть и не поднялась больше. Только ниже склонилась. Спадает с ее истощенных плеч дырявый платок. И уже близок час, когда она сама упадет наземь.
Приезжали ученые-архитекторы, грозили перевезти эту церковь в областной центр для создания музея старинной архитектуры.
С точки зрения Наташи — хоть бы перевезли. На этом пригорке можно выстроить дом белый с балконами.
У подножия холма с церковью четыре избы древние — заколоченные. Глядят они на изменчивый мир не прикрытыми тюлем глазами.
"Разобрать бы их на дрова — место освободится. Можно построить дом белый с балконами, со ступеньками каменными к реке". Так Наташа мечтает. Многочисленные прохожие и проезжие, экскурсанты помогают Наташиной мечте — отдирают карнизы, наличники и другую деревянную резьбу. В рюкзаках и багажниках волокут ее в города — тщатся прослыть ценителями. Ученые-архитекторы валидол пьют. А Наташа свое — хоть бы скорее сломали.
Люди в этих черных от старости избах не проживают. Там обитают мыши да кот Василий.
"Ужасное чучело! Мерзкая тварь! Нахал! Разбойник! Тунеядец! Пожиратель мух!" Наташа поминает кота только в таких выражениях или еще хуже.
Кот Василии предпочитает с Наташей не разговаривать — не надрывать сердце ненужными оправданиями.


Печальная история кота Василия

(Пояснения ко второй главе)


Приехав домой на зимние каникулы, Наташа привезла отцу, чтобы он не скучал в одиночество и не забывал бриться, голубоглазую кошечку Мику сиамской породы. Кошечка была юная, серебристо-бежевая, очень светлая и грациозная, с черной, как у чертенка, мордочкой, черными ушками, лапками словно в черных носочках и длинным хвостом, черным от середины. Причем черные пятна образовывались не вдруг, но, так сказать, акварельно, начинаясь с прозрачных бледных тонов. Спать Мика любила у Якова Ильича на шее. Она сердилась и фыркала, когда щеки у него не были выбриты. В гневе Микины голубые глаза загорались красным огнем. Мика была ласкова и бесстрашна.
Кот Василий, непутевый бродяга и сквернослов, считал себя влюбленным в кошку Матрицу. Подходя к дому, где она проживала, кот Василии всякий раз давал себе слово остепениться. Причиной тому были запахи и ароматы нежнейших печеных яств, которые готовила Матренина хозяйка Мария Степановна Ситникова.
— Ух как питаются дамочки! — Кот почтительно чертыхался и продолжал мысль в уважительном тоне: — Всё у них на сплошной сметане, на сплошных чистых сливках...
В воображении кота, особенно в дождь на голодное брюхо, Матрена рисовалась всепрощающим плодородным берегом.
— Сударушка ты моя Хлопотунья! — вопил кот, вывалявшись в репьях исключительно для того, чтобы сделать Матрене приятное, — Матрена очень любила жалеть.
Стараясь казаться хромым и несчастным, кот Василий пел романсы и серенады голосом смертельно раненного гусара. Слушая его, Матрена вытягивалась на оттоманке среди подушек, покрытых вышитыми салфетками, и жалела, сладко, вздыхая и щурясь.
Решив окончательно покончить с бродяжьей жизнью, кот Василий дрался всю ночь, побеждая одного за другим горбовских котов и даже некоторых собак. Потом он отдыхал от боев в канаве, умиротворенный видением роскошной Матрены, пышнотелой и ухоженной. Потом он грелся на утреннем солнце, слушая птиц. Потом заорал тоскливо, встряхнулся и, понурив голову, пошел к Матрене, имея в виду отдать ей свое сердце.
Судьба — как она переменчива!
Именно в тот теплый день жители поселка Горбы открыли заклеенные на зиму окна.
Когда кот Василий проходил мимо дома Якова Ильича Шарапова, сиамская кошечка Мика вспрыгнула на подоконник.
Кот Василий споткнулся.
Кот Василий мерзко выругался от неожиданности.
Наконец кот Василий окаменел.
— Что вы сказали? — спросила Мика с приятным акцентом. — Я вас не поняла. Что должны эти ваши слова означать? — Будучи очень юной, кошечка Мика впервые видела весну и живого кота. И она посмотрела смелыми небесно-голубыми глазами коту Василию прямо в сердце.
На мгновение коту показалось, что река вышла из берегов, проникла в него и протекла насквозь.
— Извините, — сказал кот Василий хрипло. — Я, так сказать, ненароком. Нечаянно, так сказать. — Кот Василий вдруг стал пустым, словно резиновый детский шарик, из которого выпустили воздух. Но текла сквозь него голубая река, и вскоре кот Василий почувствовал, как его существо наполняется легким и легковоспламенимым газом и он готов полететь.
Кот Василий запел басом о птицах, о солнце, о травах, которые шепчут. О драках и о победах. Потом он сказал галантно:
— Сударыня, не желаете ли осмотреть окрестность? Вы, я вижу, не здешняя.
— Желаю, — ответила Мика без выкрутасов, — исключительно желаю.
И они пошли бок о бок, ободранный кот Василий с прокушенными в драках ушами и юная грациозная кошечка Мика, еще ни разу не видавшая ни весны, ни кота, но уже ко всему готовая.
Видя, как местное кошачье племя беспрекословно уступает дорогу коту Василию, кошечка Мика спросила с подкупающей прямотой:
— Вы, наверное, видный деятель? Но почему у вас такое невзрачное имя? Ваше имя удобно произносить, когда сердишься.
Сквернослов, драчун и бродяга, кот Василий ответил учтиво:
— Дорогая сударыня Мика, сердитесь почаще. Пожалуйста. Любовь не картошка.
Так началось падение кота Василия в глазах горбовских кошек, котов, а также некоторых собак той породы, что придирчивы лишь к чужой совести. Но правда и то, что с этой минуты коту Василию было плевать на мнение всех домашних животных с высокой горы. Что он и сделал.
Он повел Мику на самый высокий холм, с которого были видны все горбовские горки, пригорки, овраги и косогоры. Холм этот именовался Девушкиной горой. Именно с него кот Василий совершил достославный плевок.
— Мило, — сказала кошечка Мика, разглядев Горбы с этого примечательного холма. — Прелестная деревенька. Здесь можно неплохо провести отпуск.
— Изумительно можно, — пропел кот Василий.
Весь день они провели вместе. Кот познакомил кошечку с красотами Горбов и окрестностей. Показал ей старинные избы, в которых обитал, и церковь. Чувствуя себя щедрым и благородным князем, он предложил ей отдохнуть после прогулки на своем личном ложе — охапке сена, украденной из колхозной скирды неким экскурсантом, путешествующим в одиночку.
Местные коты взахлеб балабонили по этому поводу, скрывая за циническими словами мелкую зависть. Кошки бежали одна за другой к Матрене. Сообщали ей о коварстве. Матрена лежала в изумлении, похожем на обморок.
Возжелал кот Василий показать своей юной подруге, какой он мастак по части экзотики. Привел ее к экскурсантам и рыбакам-спортсменам в становище на берегу тихой заводи.
— Посидите, сударыня, здесь в теньке, под кусточком. Я вам самый лучший шашлык доставлю. К нам приезжают большие искусники в этом деле — алаверды, так сказать.
Шашлык! Это вам не сметана.
Кот Василий хотел развить мысль, что с искусниками знаком лично, с некоторыми состоит на "ты", но Мика улыбнулась ему прекрасной улыбкой.
— Спасибо. Не утруждайтесь, — сказала она и, беспечно мурлыча, вспрыгнула на сиденье близко стоящей машины "Волги". И улеглась там на заднем сиденье, грациозная и ушедшая.
Кот Василий с потрясающим душу воплем бросился было за ней, но, заработав пинок ногой, отлетел в тихую заводь.
— Ишь, — сказал ему замшевый мотоэкскурсант — хозяин машины. — С таким-то рылом... Мышей лови, чучело.
Мокрый кот — зрелище хуже некуда. А за стеклами "Волги", уже недоступная, сидела кошечка Мика и глядела вдаль голубыми, как утро, глазами.
Опалили Василия выхлопные газы. Машина ушла. Скорбь осталась в удел коту и мечтательные воспоминания. Можно было предположить, что Василий навек потеряет интерес к шашлыку и снова полюбит сметану. Но он заявил решительно:
— Что прошло, того уже не вернешь. — А пообсохнув, украл у зазевавшегося искусника полкилограмма филейной вырезки.
На следующий день он пришел к Якову Ильичу. Яков Ильич смотрел в окно на тот берег реки, на зеленый дом, откуда ветер приносил запах ватрушек, варенья и уюта.
— Где Мика? — спросил Яков Ильич.
— Наверное, в столице.
— Это еще зачем?
— Увы! Все ценности скапливаются в городах. Наверно, у нее свой путь. Не горюйте, мы оба одиноки. Но унас есть что вспомнить.
— Оставайся у меня ночевать, — сказал Яков Ильич, закрыв окно, чтобы ветер, пропахший уютом, его не касался. И занавеску задернул.
Во сне приснилось коту Василию, что он тонет в сметане.


* * *


Напротив церкви, через речку, на высоком бугре, — самый первый в уезде общественный скотный двор. Крыши у него совсем нет, только вздыбленные куски стропил: соломенная крыша сплыла на землю вместе с дождями, вместе с весенним снегом, растворившись в воде горькой солью.
Думает Наташа: "Глупые были люди". И сердится на них, и радуется своей догадке. В самом деле, кто ж это скотный двор городит на бугре? Непривычно коровам в гору влезать — коровы не козы.
Мальчишки-пионеры, гуляя по реке на лодках, сфотографировали первый в уезде общественный скотный двор для школьного памятного альбома, и получилось чудо: рассветное море и в море корабль. Бьет из бойниц солнечный огонь — салютует новому дню.
Вокруг скотного двора канавы и ямы, заросшие серым бурьяном. Мальчишка Витя, Наташин сосед, по кличке Консервная банка, играет в этих канавах в войну. Армия у него — четыре рослых, очень злых гуся. "Господи, хоть бы собака, как у людей, а то выдумал — гуси. Безмозглые жирные птицы. Их место в гусятнице или во щах. А он, представьте себе, что вообразил — водит гусей по поселку на поводках и еще вид делает, словно это не гуси, а дикие звери. Экий Вальтер Запашный".
Как-то возле развалин скотного двора задумчиво собирала Наташа цветы. Представлялись ей в воображении теплое море, и белые скалы, и некий капитан, проплывающий мимо. Смотрит капитан в подзорную трубу прямо на нее. Наташа выпрямилась, прижала к груди полевые цветы ромашки... А вокруг пусто — ни моря, ни океана, ни капитана. Только бугры, косогоры, холмы и пригорки.
— Что за жизнь! — сказала Наташа. — Зачем мне такая земля, где нет ни моря, ни океана?
Раздался за ее спиной крик:
— Вперед! Эскадрон! Заходи! Руки вверх!
Из канав и ям, окружающих первый в уезде общественный скотный двор, с криком и хлопаньем крыльев вылезли гуси. За ними мальчишка Витя по кличке Консервная банка.
Два гуся щипнули Наташу за икры. Третий клюнул ее в колено. Четвертый схватил за мизинец, когда она замахала руками, пытаясь их отогнать.
Пятый сказал:
— Ага...
(Правда, пятого, кажется, не было.)
— Сдавайся! — закричал Витя. — Ты пленница.
— А я тебе, хулиган, уши нарву!
Хулиган Витя мерзко расхохотался.
Хулиган Витя подтянул трусики.
Хулиган Витя тут же добыл ногой из крапивы ржавую консервную банку и принялся ее поддавать. Гуси стояли вокруг Наташи и, вытянув шеи, шипели.
— Дай интересных книжечек почитать, — сказал хулиган Витя. — Отпущу из плена на волю. — Облупленный нос его сморщился, голова печально склонилась набок и прилегла на сожженное солнцем плечо.
— Не дам. Чтобы книжки давать, на это библиотека есть.
Глаза у Вити черные-черные. Если Витя заплачет, польются из глаз чернила.
Имеется в поселке Горбы библиотека — для взрослых и для детей одна. Помещается она в старинном особняке, построенном в стиле барокко. Но особняк такой маленький, а барокко такое скромное, что человеку, повидавшему дворцы всевозможных сиятельств, становится за него неловко.
"Даже барина в наших Горбах подходящего не было. Тоже вельможа!" — думает студентка Наташа.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Прочие сооружения


Конечно, имеется в Горбах клуб, подавно окрашенный в розовый цвет. Когда протекают в нем танцевальные вечера, трясется клуб и трещит. Искрами вылетают из окон окурки. Факелами кружатся девушки, все сплошь по моде — блондинки.
Горит клуб! Горит!
"Хоть бы сгорел. На его месте можно построить театр оперы и балета. И чтобы дирижер в черном фраке..."
Есть в поселке школа-десятилетка, построенная давно и наспех. Здание не по чину унылое. Штукатурка с его боков обвалилась частично, а на цельных местах проступила сквозь краску белыми пятнами. Пятна, будто солончаки, отравляют тучную ниву знаний. "Если бы не они, — думает Наташа, — я бы закончила школу с одними пятерками. Из-за них я такая легко ранимая, такая совсем одинокая. Из-за них и еще..."
Классом старше Наташи учился некто Бобров, который все в ней — и лицо, и одежду, и ум, и характер, и душу — считал замечательным и ни с чем не сравнимым.
Бобров?
Что Бобров?
Кретин Бобров — остался в девятом классе на второй год, чтобы сидеть с Наташей за одной партой и пялить на нее глаза. Наташа этот вопрос подняла на комсомольском собрании. Бобров уехал в Ленинград к своей тетке. Четыре года Наташа его не видела. Говорят, он куда-то там поступил. А осадок? Осадок остался в душе у Наташи.
Имеются в поселке Горбы два магазина продовольственных — деревянные, универмаг — кирпичный, закусочная, чайная, столовая, а также больница и поликлиника, автобусная станция, поселковый Совет с почтой, где всегда очередь, парикмахерская, баня с железной трубой на растяжках, правление колхоза, контора госбанка, крупяной завод, молочный завод, автобаза, два павильона из бетона и стекла, еще не достроенные. В одном, говорят, разместится сапожная мастерская, в другом — "Книги и школьно-письменные принадлежности".
Дома, в которых жители проживают, пока что одноэтажные, деревянные, разноцветно окрашенные, все на горках и на пригорках, все с палисадниками, огородами, сараями, сараюшками, собачьими будками.
"Взять бы этот дровяной склад — неспланированную застройку — и запалить одной спичкой. Или бульдозером срыть. Построить белых домов с балконами. А для старых людей — поодаль в лесочке коттеджи".
Здесь бы и закончить можно описание Горбов, поселка городского типа, но картина не будет полной, если не рассказать о характерной черте населения, о дорогах, о реке, о кладбище и Девушкиной горе — самой высокой точке поселка Горбы и окрестностей.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Население


Населения в поселке Горбы насчитывалось около трех тысяч душ.
Характерной чертой горбовских жителей Наташа считала любопытство к чужим заботам, пристрастие к сплетням и бессмысленным выдумкам.
Например.
Стоят горбовский молочный завод и горбовская автобаза друг против друга через речку. Каждое предприятие на своем отдельном холме — будто две крепости: каждое со своей высокой стеной, со своей отдельной водонапорной башне. И у каждого предприятия на железных воротах написано: "Миру — мир!"
Жители Горбов склонны видеть в этих одинаковых надписях двойной смысл, поскольку директором молокозавода является Мария Степановна Ситникова, женщина незамужняя, небранчливая, а директором автобазы — Яков Ильич Шарапов, овдовевший мужчина, отец единственной дочери, а именно Наташи, человек спокойный, рассудительный, член поселкового Совета, бывший фронтовик и шофер.
Если посмотреть с середины моста на середину реки, то увидишь в воде сразу два отражения — молокозавод из силикатного белого кирпича и автобазу из шлакоблоков. Волны как бы срывают верхушки водонапорных башен и несут их друг к Другу. На это явление и ссылаются дотошные жители Горбов, намекая на второй, скрытый смысл одинаковых надписей "Миру — мир!".
Однажды, когда у Наташи было хорошее настроение, пришла ей в голову догадка: мол, все дело в птицах. Всюду они летают, всюду суют свой нос — иначе как объяснить быстроту информации и ее извращенный характер? Конечно, коты и кошки способствуют — ходят на тихих лапах и, понимаешь, подслушивают. Лошади — в меньшей степени, мысли их заняты прошлым. А также собаки. Но больше всех птицы, болтливые существа, которые смотрят на жизнь с птичьего полета и в глубину явлений вникнуть не могут. Птицы живут, как в сказке, поверхностно и волшебно.
Догадку эту Наташа тут же отбросила, как ненаучную. — Волюнтаризм, — сказала она. — Том второй, глава пятая... Пролетавшие мимо дрозды засмеялись всем выводком.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Дороги


Сбегаются в поселок Горбы четыре самобытные грунтовые дороги из соседних деревень. Петляют между буграми, расталкивая сирень и калину. Из Горбов выходит одна — главная. Ведет главная дорога в районный центр. От райцентра километров на десять дорога одета в асфальт. От Горбов километров на десять дорога тоже в асфальте. На середке, километрах на пяти, асфальта нет. (Кстати, эта безасфальтная часть дороги в народе так и называется —Середка). Принадлежит Середка областной дорожной организации. Этого обстоятельства Наташа во внимание принимать не желает. Обвиняет она жителей Горбов в лености, бестолковости и пристрастии к чудачеству. Еще бы — в распутицу на Середке глыбь. Специально назначенный трактор тягает горбовские машины с крупой, творогом и сметаной, а также необработанным колхозным продуктом, сцепив их по две, а то и по три, как баржи. И другие машины, с товаром промышленным для Горбов, и автобусы с народом, и легковушки с начальством так же плывут.
Наташа усматривает в этом дикость и безобразие.


Случай в автобусе

(Дополнение к пятой главе)


В день описываемых событий Наташа направлялась к отцу после отдыха в санатории в Старой Руссе. Перед этим случились сильные грозовые ливни.
Народу в автобусе как сельдей в кадушке. Все с кошелками, сумками, чемоданами. А один молодой гражданин с белозубой нахальной улыбкой и не нашим загаром держал в обеих руках тяжелый предмет, обернутый в газеты и бечевкой перевязанный. Поскольку обе руки у этого турецкого вида молодого гражданина были заняты предметом и держаться за поручень ему было практически нечем, он всех толкал на ухабах и выбоинах и извинялся, сверкая зубами. Наташе он на ногу наступил очень больно. Наташа, конечно, сказала ему следующее:
— Вы горный верблюд, молодой человек. Нельзя ли поосторожнее?
На что этот нахал ей спокойно ответил:
— Вы ошибаетесь, я никогда не бывал в горах.
И куртка на нем была заграничная.
На Середке, когда автобус подцепили к трактору, белозубый совершенно бессовестно попросил Наташу, поскольку она сидела, подержать предмет на коленях.
— Штормит, — сказал он. — Нужно принайтоваться. — И продолжил: — Вы, наверное, не представляете, как страшна на пароходе в шторм незакрепленная бочка. Она все сокрушает. Боюсь оказаться той бочкой.
Только он это сказал и протянул Наташе предмет, как всех в автобусе сильно подбросило, — наверно, наехали на подводный камень. Газета прорвалась, и прямо Наташе в лицо ощерилась клювистая голова с маленькими выпученными глазами, и протянулись к ней две морщинистые когтистые лапы. Наташа, естественно, завизжала. Соседние с Наташей женщины воскликнули:
— Крокодил!
Наташа, естественно, вскочила, вся возмущенная. А этот улыбнулся турецкой улыбкой, положил свой недозволенный груз на Наташино место и объявил с восторгом:
— Обратите внимание — галапагосская черепаха! Везу показать родичам и соседям чудо южных морей. Питается галапагосская черепаха рыбой и сухофруктами. Не бойтесь, она не кусачая. Мой экземпляр и вовсе девочка — ребенок, можно сказать. Пусть родичи и соседи полюбопытствуют. Потом я ее подарю своему лучшему другу.
Все бросились смотреть на черепаху, невзирая на тесноту, корзины и чемоданы. Один мальчишка из передних рядов подтянулся на поручне и повис, зацепившись за поручень подбородком, чтобы легче висеть.
— Ух ты, — сказал он. — Рожа!
Автобус плыл по Середке, сотрясаемый изнутри любопытством и восторгом малообразованных жителей. Наташа краснела и страдала, наблюдая их коллективную серость. А позади автобуса, подцепленная тросом, плыла заграничная легковая машина с белыми номерами, владелец которой, мусье Александр, возможно, сыграет в Наташиной жизни некоторую роль.
Из всего вышесказанного следует, что студентка Наташа была неплохой девушкой. Что мечтала она о высоком и, по ее мнению, легкоосуществимом процессе преобразования так называемых нечистот в чистоты. Родины своей, а именно поселка городского типа Горбы, она не то чтобы не любила, но, вернее сказать, стыдилась. Что не любила она, прямо терпеть не могла, — бездомного кота Василия, своего соседа-хулигана Витю по кличке Консервная банка и своего бывшего одноклассника и второгодника Боброва, который некогда все в ней считал замечательным и ни с чем не сравнимым.


ГЛАВА ШЕСТАЯ
Река


Есть на земле реки с названиями зовуще-прекрасными и романтическими, как, например. Сена, Луара, Темза, Миссисипи, Ангара, Нева, Яуза и так далее. Речка, изгибисто протекавшая по Горбам, носила название Бдёха, что в переводе с древнего на современный русский язык означает "бессонная". Люди, склонные к интеллигентности, стесняясь называть Бдёху Бдёхой, именуют ее Бессонницей.
Собирается река из лесных ручьев. В дальнейшем течении ее питают ключи. Холодна река летом, но зимой теплая. Вьется она меж пригорков, холмов и угоров, ныряет в центре Горбов под новый широкий мост с деревянным настилом и за мостом разливается вширь, как бы озером.
Дальше река бежит по камням с шумным фырканьем и урчаньем.
Зимой Бдёха не замерзает. Теплым своим дыханием продувает по льду продушины, а то и совсем остается голой — неприкрытой всю зиму. Не засыпает река — курится над ней морозный туман, сгибаются до самой воды заиндевелые лозы, отяжелевшие и пушисто-хрупкие, не похожие на живую растительность. Они как кораллы, только еще прекраснее. Отломит человек это чудо природы, и растает оно, почернеет и обезобразится на ладони.
Летом над Бдёхой зелень гудит и шепчет. Сосны растут на холмах, и дубы, и березы. Березы в полдень красивы и на рассвете. Словно купальщицы, что, изогнув стан, отжимают намокшие длинные волосы и, единым движением забросив их за спину, выпрямляются. Дубы теснятся в стада. Тяжелые и гривастые, как быки зубры, — такая же в них мрачная сила и обреченность.
Вечером, когда солнце красным медведем залезет между холмов, вспыхнут сосны. Вспыхнут и достигнут неба горячим необычайным светом. Тогда забывают люди, что плоть сосен твердая. И уходит из сердца раздражение, которое принято называть иронией. Остаются лишь радости и удивление, и ожидание чуда, непременно живущего возле такой красоты.


Макароны по-флотски

(Дополнение к шестой главе)


Яков Ильич Шарапов, директор автобазы, не то чтобы очень любил поесть, но жизнь без еды представить себе не мог. Утром он ел что попало. Днем обедал в столовой. Вечером ходил в чайную. Иногда, устав от столовской перепревшей картошки, опоясавшись полотенцем, Яков Ильич колдовал дома над плитой — готовил кислые щи. Борща Яков Ильич Шарапов терпеть не мог, понимая это блюдо как испорченные щи, которые варил человек, не имеющий чувства меры. Наташа, приезжая домой, доказывала, что борщ есть древнее русское блюдо, и в пример приводила слово "переборщить", как сверхборщ, то есть блюдо, в которое положили слишком много ингредиентов. Яков Ильич слушал и любовался ею. Потом говорил:
— Во всем ты, дочка, права. Но в слове "переборщить" ясно слышится — перебор в щах. Ну при чем тут свекла? Из свеклы варят свекольник, а также ботвинью.
В день описываемых событий Яков Ильич тоже стоял у плиты — у бензиновой, которая, как известно, работает шумно и быстро. Специально к приезду Наташи Яков Ильич Шарапов готовил свое второе после кислых щей любимое блюдо — макароны по-флотски.
Рецепт: отварить макароны и хорошенько промыть. Поджарить мясной жирный фарш с большим количеством лука. Следите, чтобы фарш поджарился, но не высох, а лук стал янтарно-золотым. После чего следует добавить сливочного масла, черного перцу, красного перцу и, вывалив макароны на сковородку, закрыть крышкой, предварительно все перемешав и сбавив огонь. Через несколько минут, когда макароны, пропитавшись жиром и ароматом, начнут шкворчать, блюдо можно подавать к столу.
К этому блюду, как, впрочем, и ко всякому, очень подойдет крахмальная скатерть и белая рубашка с галстуком.
Крахмальную скатерть Яков Ильич уже давно не доставал из комода, а белую рубашку с галстуком надевал только на выборы в поселковый Совет, на праздник Первое мая и в ноябре. В новогодний праздник не надевал.
В открытое окно входил ветер, приносил ветер с того берега запах варенья земляничного и горячих ватрушек с ванилью.
"Мария Степановна чай пьет", — подумал Яков Ильич и, еще подумав, вздохнул, а вздохнув, ощутил вонь бензина и грусть своего застоявшегося одиночества.
Макароны на сковороде принялись шкворчать. Яков Ильич положил себе порцию, пожалев, что Наташа опаздывает к праздничному столу, налил рюмочку и только принялся было, глядя в нее, вспоминать эпизоды из своей фронтовой жизни, как дверь отворилась.
В кухню вошел ободранный кот Василий, бродяга, драчун и с известной поры — философ.
— Эх... — загадочно сказал кот Василий.
— Все горюешь? Садись, поедим макароны по-флотски.
— Нынче праздник, — сказал кот Василий. — Называется воскресенье. Некоторые жители пироги пекут. Но что значит праздник для одинокого мужчины, который перестал сквернословить?
— Может, рюмочку выпьешь?
— Рюмочку введу, а насчет макарон — вы же знаете — перешел на грузинскую кухню.
— Отвыкай.
— Боюсь утратить воспоминания.
Кот Василий чокнулся с Яковом Ильичом. Выпил. Хлебцем занюхал. И уставился в окно, на тот берег, где жила кошка Матрена, принадлежавшая Марии Степановне Ситниковой, ухоженная, вальяжная, по натуре добрая, не лишенная смелости и воображения.
— Дура она, — сказал кот Василий. — Любил я кошку Матрену — любил! Но, увы, не умеет она быть красивой.
Яков Ильич подумал: "А ведь правду говорят — животное всегда похоже на своего хозяина. Вот и Мария Степановна — женщина очень хорошая, не красивой быть не умеет. Даже на заседание поселкового Совета приходит в каком-то нелепом жакете, похожем на старомодный мужской пиджак. И волосы, собранные на затылке в пучок, перевязывает шнурком от ботинка..." Яков Ильич положил себе следующую порцию макарон по-флотски. И себе и коту налил по следующей рюмочке и подумал: "Ну почему, почему не умеет она быть красивой?"
— А вы не обращали внимания на тот удивительный факт, что именно коты являются непременными участниками и атрибутом всякого чуда и волшебства? — сказал кот Василий. — Вы когда-нибудь читали, что некий прекрасный принц был превращен злым волшебником в собаку?
— Не трогай собак, — возразил Яков Ильич. — Не касайся! — И он вспомнил фронтовые упряжки собак, которые вытаскивали раненую пехоту с поля сражения. Вспомнил, и у него защемило в носу.
— Я не касаюсь. Я, к вашему сведению, собак уважаю, — сказал кот Василий, слегка обидевшись. — Я даже дружу с некоторыми наиболее умными, которые не лают попусту из-под забора. Но у собак ограниченные возможности. Собаки слишком конкретны и слишком привязчивы, поэтому необъективны. Кот — существо ленивое, созерцательное, у него есть время поразмыслить.
— Я тебе сказал, не трогай собак, — снова возразил Яков Ильич, остро ощутив потребность в привязчивом и необъективном существе. — Я, может быть, собаку себе заведу.
Кот насупился, поворчал немного о людях, не обладающих культурой спора и умением вести беседу.
— Я думаю, что вскоре вы обзаведетесь кошкой, — сказал он с грустной гримасой.
— Хватит! У меня уже была кошка!
— Простите, а куда вы денете Матрону? — В голосе кота явственно прослушивалось ехидство.
— При чем тут Матрена? Ты Матрену не трожь! Не трожь Матрону!
— Я думаю, — ответил кот Василий уклончиво, — что это прекрасное праздничное блюдо вы едите последний раз. По крайней мере, в таком исполнении.
— Это еще почему? — спросил Яков Ильич.
— Почему? Почему? — Кот Василий печально мяукнул. — Сейчас что-то произойдет. У меня интуиция разыгралась.
Яков Ильич хотел было спросить, что же произойдет, но еще больше ему захотелось выгнать кота, чтобы тот не мешал ему вспоминать о войне, о боевых товарищах-пехотинцах, с которыми он дошел до австрийской столицы Вены, но вдруг он услышал шум на реке и крик:
— Помогите! Тону!
Яков Ильич высунулся из окна и увидел такую картину: на реке, на самой стремнине, где вода вставала горбом, плавают четыре гуся, кричат, хлопают крыльями и ныряют. А между ними тонет маленький мальчик.
Яков Ильич тут же выскочил из окна.
Бросаясь в воду, он заметил, что с того берега тоже кто-то бросился.
Яков Ильич плыл саженками, или, как говорят, вольным стилем.
— Держись! — кричал он.
Гуси галдели.
Яков Ильич нырнул, чтобы, как полагается, схватить погрузившегося в воду мальчишку, вытащить и спасти. В зеленоватой глубине руки его кого-то обхватили. Яков Ильич вынырнул и обнаружил, что держит и крепко прижимает к себе Марию Степановну Ситникову.
— Простите, — сказал Яков Ильич. — Я тут мальчонку спасаю.
— Ах! — сказала Мария Степановна. — Он, наверное, там, в глубине. Я как услышала "Помогите!" — так и бросилась в воду, спасать. Я как раз на крыльце была.
Яков Ильич и Мария Степановна снова хотели нырнуть, но их постигло разочарование — в небольшом отдалении увидели они мальчишку. Он спокойно и ловко плыл на спине. Рядом с ним плыли гуси. Иногда гуси окунали головы в воду и аппетитно заглатывали мелких рыбешек.
— Извините! — крикнул мальчишка. — Это я не вам кричал. Я гусей тренирую.
— Поразительно, — сказал Яков Ильич.
— Ах! — сказала Мария Степановна и начала погружаться, пораженная беспрецедентным поведением мальчишки.
Но Яков Ильич подхватил ее и некоторое время стоял, держа ее на весу, в том самом месте на середине реки, где, по утверждению жителей поселка Горбы, отражения двух водонапорных башен, разорванные волнами, летят друг к другу и соединяются. Постояв так немного, Яков Ильич пошел к противоположному берегу, на котором проживала Мария Степановна, — он вдруг вспомнил, что река в это время года едва достигает взрослому человеку по грудь.
На берегу, когда Мария Степановна пришла в себя, они поглядели друг на друга и сконфузились. Яков Ильич был в старых выцветших брюках галифе и босиком, так как стоптанные домашние шлепанцы он обронил, прыгая из окна. Мария Степановна была в застиранном ситцевом халате и босиком — домашние туфли она потеряла в воде.
— Ах, — сказала она. — Как неловко... — И тут же забеспокоилась: — Вы простудитесь, Яков Ильич. Вам следует немедленно переодеться и выпить чаю с малиной... Ах, у вас, наверное, и малины нет. Я сейчас принесу. — С этими словами она побежала к своему дому.
А Яков Ильич бросился в воду и поплыл переодеваться, позабыв, что совсем рядом стоит новый мост и что река в это время года едва достигает взрослому человеку по грудь.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Мост


Если бы в поселке Горбы не было моста, то на его месте непременно образовалась бы центральная площадь с базаром. К мосту сбегались четыре самобытные грунтовые дороги из окрестных деревень. Все горбовские улицы так или иначе тоже сходились к мосту. Главная дорога, ведущая из Горбов в райцентр, тоже начиналась от моста.
Здесь же располагались чайная и закусочная, а также баня с железной трубой на растяжках и оба павильона из бетона и стекла, все еще недостроенные.
Автобусы останавливались у моста — и большие, которые шли только до Горбов, и маленькие, насквозь пропыленные, которые бегали по деревням.
Мост покоился на двух аккуратных быках, срубленных узко и плотно для ледохода, отчего широкая деревянная консоль казалась столешницей раздвинутого на праздник стола.
Летом под перилами сидели мальчишки — ловили рыбу плотву. Некоторые ловили ее лежа на теплых досках.
В детстве Наташа любила смотреть с моста в воду.


* * *


Автобус из районного центра прибыл в Горбы с опозданием. Трактор, тянувший его через глыбь на Середке, заглох. Наверное, час тракторист и шофер бродили по воде. Тракторист нырял даже, для чего снимал и рубашку и майку. Из окон автобуса, поскольку двери были закрыты, местные механизаторы выкрикивали полезные советы и ломились помочь.
Настроение у Наташи испортилось, как вы помните, еще в ту минуту, когда молодой человек с турецким загаром попросил ее подержать черепаху. В Горбах оно испортилось окончательно. Наташа даже не предполагала, что оно может испортиться до такой степени — просто совсем исчезнуть.
На выходе кто-то второпях толкнул ее углом деревянного чемодана в спину. Кто-то сказал: "Пошевеливайся ты, цыпа в белых штанах". Кто-то кому-то прямо через Наташину голову передал какой-то мешок с чем-то мокрым и капающим. Этого бы уже хватило. Но... Выйдя из автобуса, и отряхнувшись, и поправив прическу, и, естественно, удостоив наглого владельца черепахи презрительным взглядом, Наташа поглядела на мост, через который ей предстояло идти к дому, — поглядела, и все у нее помутилось, и ей захотелось немедленно помереть.
По мосту друг другу навстречу шли ее отец, Яков Ильич Шарапов, и Мария Степановна Ситникова. Мария Степановна — в красивом малиновом платье, на плечах у нее черная шаль с пунцовыми розами, в ушах серьги с зелеными камушками. В одной руке она несла чайник, в другой — банку с вареньем. Яков Ильич — в выходном заграничном костюме, в белой рубашке нейлоновой с галстуком.
"А ведь сегодня не день выборов в поселковый Совет, и не Первое мая, и не праздник Октябрьской революции..." — отметила про себя Наташа.
На одном, конце моста Наташа разглядела ненавистного ей бродягу — кота Василия, развалившегося на теплых досках в беспечной позе. Разглядев все это, Наташа услышала:
— Что вы, Мария Степановна?
— Нет, нет. Вы немедленно должны выпить чаю с малиной.
— Вы такая красивая...
— Ах! Просто переоделась в сухое.
Кот Василий на своем конце моста развалился еще вольготнее и заорал:
— Ненавижу сметану!
Кошка Матрена заплакала. А Наташа прижала ладони к щекам, уронив дорожную сумку, и прошептала:
— Измена...
Маму свою Наташа не помнила. Она всегда помнила себя с отцом. Помнила, как они, вернувшись с Дальнего Востока на родину, поселились в домике над рекой, где и поныне проживает ее отец. В детстве она очень любила отца. Любила помогать ему по хозяйству. Но еще больше любила слышать, когда люди говорили: "Вот какая у Якова Ильича дочка — хозяйка". Повзрослев, она научилась понимать отца как некое принадлежащее только ей беспрекословное и бессловесное существо, вроде куклы Петрушки, у которого только и есть, что улыбка. Вскоре она поняла, что Петрушка и малому рад и улыбка его неизбывна, привыкла к этому мнению и перестала об отце заботиться. Он, наверно, и не заметил. А в народе по-прежнему говорили, какая у Якова Ильича дочка, все чаще и чаще употребляя для определения слово "красивая".
В детстве любила Наташа смотреть с моста в воду. И сейчас стала она на мосту, облокотившись о перила. А вода текла. И наплывали слезы на глаза студентки Наташи. Осторожно, как отличница высушивает в тетради малую кляксу промокашкой, Наташа прижимала к своим глазам душистый платочек.
С детства, будучи единственной дочерью и, как говорят, способным ребенком, Наташа жила по закону — третий лишний, применяя его достаточно широко, вследствие чего не желала быть даже второй — только первой.
Мальчишки под перилами рыбу ловили. Мост плыл над рекой Бдёхой величаво, как древний фрегат. Но не было моря. Не было океана. И доски фрегата скрипели не от штормов, а от проходящих за Наташиной спиной вонючих грузовиков.


Здравствуйте, милая барышня

(Дополнение к седьмой главе)


На кухне Яков Ильич с Марией Степановной пили чай. Они сидели друг против друга, разглядывали узор на клеенке и говорили, смущаясь и чуть дыша.
— Все знают, что наши творог и сметана самые вкусные в области, — говорила Мария Степановна. — Пейте, Яков Ильич, малина выгоняет из организма сырость. Ну, прямо все знают. Детские учреждения, больницы, санатории просят у руководства именно нашу продукцию. А на комбинате всё смешивают и обезличивают...
— Да, — говорил Яков Ильич. — Неправильно это. Если наша автобаза находится в бездорожном районе, нам и запасных частей нужно больше давать, а нам дают из расчета на асфальтовые покрытия. Не хотите ли макароны по-флотски? Мы до чего дошли — машина из рейса возвращается, мы с нее деталь дефицитную свинчиваем и на другую машину ставим — так вот и ездим.
— Здравствуйте, — сказала Наташа сухо. Поправила прическу, глядя в зеркало над умывальником, чтобы показать свое безразличие к происходящему.
Яков Ильич и Мария Степановна вскочили из-за стола.
— Моя дочка Наташа, — радостно сказал Яков Ильич. "Поглупел, — подумала Наташа. — Будто она не знает, кто я. Ишь вырядилась, как купчиха. И почему таких шалей в продаже нет?.."
— Наташенька, — смутившись, сказала Мария Степановна. — Ах, как выросла! Ах, какая красавица!.. Не хочешь ли чаю с дороги, с вареньем малиновым?.. Ах, остыл, наверное. Я сейчас подогрею. — Мария Степановна с опаской поглядела на двухконфорочную бензиновую плиту. — У вас такая страшная техника...
Яков Ильич бросился плиту распаливать, приговаривая:
— Сейчас, дочка. Я макароны по-флотски сейчас разогрею. Остыли...
— Не беспокойтесь, — холодно сказала Наташа. — Мне ничего не нужно... Мне ничего не нужно, — повторила она. — И вообще...
— Что вообще? — тихо спросил Яков Ильич.
Не увидев в отцовских глазах даже отдаленного намека на ту, Петрушкину радость, Наташа, как говорят, констатировала: "Он всю жизнь притворялся, что любит меня".
— И вообще, я пойду погуляю, — сказала она. Отнесла сумку в свою комнату, поклонилась многозначительно и вышла.
— Эх, дети... — услышала она, закрывая дверь. Это сказал отец.
Мария Степановна мягко запротестовала:
— Ничего, ничего. Она устала с дороги...
Наташе хотелось плакать. Тут еще кот Василий попался ей под ноги. Посмотрел на нее непочтительно, пренебрежительно, даже нагло и заорал:
— Умру — не забуду! — И полез на высокую березу.
Тут еще хулиган Витя — Консервная банка захохотал. Он сидел на заборе с громадной рогаткой, которую на Наташиных глазах зарядил зеленым яблоком, и в нее прицелился. Под забором в крапиве стояли гуси.
— Я тебе уши нарву! — погрозила Наташа.
Гуси загоготали, зашипели, двинулись на нее.
— Руки вверх! — сказал хулиган Витя. Но стрелять не стал, побил яблоко о забор и принялся из него сок высасывать, наверно, такой кислый, что у Наташи скулы свело и по всему организму прошла дрожь.
— Как тебя земля держит? — спросила Наташа.
— А я на заборе, — объяснил хулиган Витя.
Разноцветные дома поглядывали на Наташу с холмов и пригорков, а также угоров и косогоров. И сараи. И сараюшки. Они как бы приглашали ее зайти, заглянуть, приобщиться. Но она торопилась, одинокая и замкнутая в себе.
Наташа перешла мост, поднялась по тропинке на косогор, где росли сосны. Она хотела пойти на Девушкину гору, чтобы посидеть там и погрустить на скамейке, но почему-то раздумала и, прислонясь спиной к сосне, стала глядеть на реку.
"Наверно, меня хорошо видно с моста, — подумала она мимолетно. — Наверное, я в белых брюках и желтой блузке-безрукавке красиво смотрюсь возле сосны. Как у художника Дейнеки".
Чувствовала себя Наташа очень одиноко. Она бы ни за что не созналась, но чувство одиночества, этакой отринутости, доставляло ей щемящее наслаждение, — оно как бы поднимало ее над всем миром.
"Наверно, у той сосны я буду выглядеть еще эффектнее. Там мох серебристей и сама сосна ярче".
Река сверху казалась чернильно-синей. Мост розовым. Песок желтым в сиреневых тенях. Ольха была густо-зеленой, почти что черной. "Как у художника Гогена, — подумала Наташа. — Только орхидей не хватает. Да и откуда у нас орхидеи? Цветы у нас мелкие, даже не цветы, а нелепость. Одним словом, полевые". От этой мысли она почувствовала себя еще более одинокой. Приготовилась эффектно заплакать, запрокинув голову и глядя в небо, но тут услышала слова:
— Здравствуйте, милая барышня. Скажите, пожалуйста, как мне пройти на кладбище?
Наташа остроумно съязвила, сказав:
— Неужели вам уже приспела пора? — Повернулась, чтобы, окинув спрашивающего этаким уничтожающим взглядом, добавить: "Действительно, пора, мой друг, пора".
Перед ней стоял мусье Александр, который, если вы помните, приехал в Горбы на французском автомобиле.
— Извините, милая барышня, я хочу справиться, как мне пройти на кладбище.
Наташа сразу смекнула, что перед ней либо артист МХАТа, либо иностранец.
— Это вниз, — сказала она. — Потом снова вверх.
— Я понимаю, — мусье Александр согласно кивнул. — Здесь в Горбах все так — сначала вниз, потом вверх... Вы бы не согласились меня проводить?
Наташа почувствовала прилив благородной вежливости.
— Пожалуйста, — сказала она. — С большим удовольствием.
Мусье Александр не тронулся сразу, он еще постоял немного, глядя на реку, на желтый песок, розовый мост и густо-зеленые, почти черные кусты ольшаника, разросшиеся возле моста.
— Видите ли, — сказал он, сутулясь. — Чтобы постичь красоту, нужно своими глазами увидеть крупный бриллиант. Пусть даже на чужом пальце. Так говорит моя мама.
— Наверное, она права, — согласилась Наташа. — Я никогда не видела бриллиантов, ни крупных, ни мелких.
Мусье Александр посмотрел на нее странно и, как показалось Наташе, слегка насмешливо.
"Буржуй окаянный", — мысленно обругала его Наташа. Но идти по поселку и ловить на себе любопытные взгляды жителей Наташе было приятно. "Давайте, давайте, — говорила она про себя. — Сочините что-нибудь невероятное, сплетники толстопятые". В самом людном месте, возле универмага, Наташа, собрав все свои познания, сказала мусье Александру по-французски:
— Сегодня не жарко.
— Да, день чудесный, — ответил он ей. — Мне кажется, сегодня что-то произойдет.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Кладбище


На кладбище тесно стояли вязы, дубы и липы. Росла бузина, растение непременное в местах, означенных ушедшей жизнью. Березы на кладбище не росли: береза не любит крутой земли, а кладбище в Горбах по непонятной причине как бы катилось с отлогого косогора и самыми тяжелыми могилами упиралось в стену, сложенную из валунов и прошитую спекшимся за века известковым раствором, в который, как зерна, были вдавлены мелкие камушки. Если постоять на кладбище и внимательнее приглядеться, то возникает в голове другой образ, такой, что не скатывалось кладбище с крутого косогора, а, напротив, как и дома живых, с низкого места взбиралось наверх, освобождаясь по дороге от тяжкого камня плит и сени крестов, и утвердилось там легкими кровельными обелисками, простодушно красными, открытыми и бесхитростными. Затем кладбище снова сошло с вершины, как бы откатилось, и расцвело хитроумной вязью железных оградок, крашенных под серебро.
Мусье Александр ходил по заросшим дорожкам ближе к стене. Он держал в руках план, нарисованный на бумажке.
— Где-то здесь похоронена моя бабушка. Вы не знаете?
— Я не в курсе, — сказала Наташа.
Кладбище охватило ее тоской. Она попыталась представить себе образ мамы, но в ее воображении возникли балерина Уланова и старинная киноартистка Вера Холодная.
— Ага, вот она! — воскликнул мусье Александр. — Моя бабушка!
Он опустился на одно колено возле могилы, которая представляла собой тяжелую известняковую плиту с железным кованым крестом. В вершине креста, как лицо, и в концах перекладины, как раскрытые ладони, напряженно темнели медные бляхи с изображением символов святой троицы.
"Почему я не замечала этого креста раньше? — подумала Наташа. — Хорошо бы эти бляхи повесить в будущей моей квартире, в городе Ленинграде. А может быть, и в Москве". Наташа задумалась, где лучше...
Мусье Александр долго молчал, склонив голову. Потом вздохнул, достал из кармана белоснежный платок с монограммой, нагреб в него земли с изголовья могилы, завязал и, положив в прозрачный пакет, спрятал в карман.
Он поднялся. Отряхнул колено. Улыбнулся смущенно:
— Мама просила. Сказала: "Ты едешь на родину. Привези мне землю с бабушкиной могилы". — И, как бы извиняясь, добавил: — Мама совсем состарилась...
Загалдели гуси.
На дорожку вылез хулиган Витя.
— Это Григорий. Это Макар. Это Захар. Это Юрии, — сказал хулиган Витя.
Каждый из четырех гусей, услыхав свое имя, солидно откликнулся.
— Здравствуйте, — сказал хулиган Витя мусье Александру. — Они у меня как собаки. Даже лучше. Хочете, я им скажу — и они пойдут на вас воевать?
Наташа возмутилась:
— Во-первых — хотите. А во-вторых, я тебе все-таки уши нарву.
Хулиган Витя глянул на нее недоверчиво. Был он в трусах и в просторной растянутой майке, не прикрывавшей ею тощее тело. Коленки побитые. Большие уши шелушились. Нос облупился. Хулиган Витя ткнул рукой в железный бурый от ржавчины крест.
— Я знаю, — сказал он. — Вы из Парижа. Экскурсанты хотели отколупать от этого креста бляхи. Я не дал... Вот была кутерьма, как они от гусей удирали... — Хулиган Витя захохотал.
— У тебя зубов нот, — сказал мусье Александр и засмеялся тоже.
— Я их сам повыдергал суровой ниткой. Раскачаю сначала, потом обвяжу суровой ниткой — и, как дерну! — Хулиган Витя широко открыл рот и забрался в него грязными пальцами. Он шарил там, как в кармане. Что-то нащупал. Сказал, сплюнув: — Бугорочки уже. Новые проклевываются. Хотите — пощупайте. — Он распахнул рот во всю ширь, и мусье Александр заглянул туда серьезно и с интересом.
— Да, — сказал он.
— У меня во будут зубчики! — Хулиган Витя развел руки шире плеч. — Как железо будут.
Мусье Александр сказал:
— О-о...
Наташа поморщилась:
— Кому нужны такие громадные зубы? И не лазай в рот грязными пальцами.
— А это в смоле. Не отскабливается. И песком не отходит. Когда я домой приду — керосином вымою или бензином.
Наташа еще раз поморщилась. Подумала с неудовольствием: "Они не только пальцы, они лягушку в рот запихают. А носы у них такие всегда неопрятные".
Гуси зашипели, как белые змеи, вылезающие из белых корзин:
— Сожрем...
— Не надо, — сказал хулиган Витя. Гуси повернулись к нему, загалдели, захлопали крыльями. Они спорили с ним и что-то доказывали.
— Она исправится, — сказал им хулиган Витя.
Гуси посмотрели на Наташу неодобрительно, еще немного погоготали, успокаиваясь, и пошли щипать траву мокрицу, в изобилии росшую возле могил.
Хулиган Витя поднялся к тому пределу, где откатившееся с вершины косогора кладбище остановилось и изукрасилось оградками, крашенными под серебро.
— Во! Какие кресты наш колхозный кузнец делает! Как флорентийское железо. А кузнец-то и не видал никогда флорентийского железа. Своим умом допёр.
Студентка Наташа, не без основания считавшая, что она все про искусство знает, даже доросла до понимания тонкостей, воскликнула:
— Ах! Посмотрите, какой эрудит! Что ты про флорентийское железо знаешь?
— А ничего, — сознался хулиган Витя. — Приезжал один дядька в берете из Ленинграда. У него такие щечки пузыриками и борода. Целый день их срисовывал и фотоаппаратом снимал. Он и сказал. Наврал, думаешь?
Наташа хотела ответить — мол, безусловно наврал, но мусье Александр опередил ее.
— Нет, — сказал он, — Так и есть.
Хулиган Витя подтянул трусики, заправил в них разболтавшуюся широкую майку. Робко вытянул руку, тонкую и черную, как обгоревший прут. Указал на вершину бугра:
— Там старинные большевики похоронены. Красные бойцы. Наташа застеснялась чего-то. Стало Наташе неловко.
— Пойдемте, — сказала она.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Прогулка


Вот как случилось, что студентка Наташа, девушка гордая, раздумчивая и ожидающая, прошлась по родному поселку в обществе подозрительного иностранца мусье Александра, ненавистного ей хулигана Вити по прозвищу Консервная банка и четырех нахальных гусей: Григория, Макара, Захара и Юрия. В местах людных, особенно там, где машины снуют, хулиган Витя надевал на гусей поводки и тогда шагал, красуясь и покрикивая:
— Тише. Спокойнее. Ряды-ым!
Все обращали на них внимание, и Наташа не могла разобрать — все равно ей или не все равно.
Повсюду у хулигана Вити были спрятаны консервные банки — пустые, конечно. Он извлекал их ногой из-под заборов, из-под кустов и просто из зарослей буйной травы крапивы. Он гнал свои банки, как мячики. Гуси в этой игре участия не принимали, но, видимо, относились к ней снисходительно. Именно из-за этого пристрастия хулиган Витя получил такое некрасивое прозвище.
Банки гремели. Гуси галдели. Мусье Александр смеялся. Наташа кривила губы. Хулиган Витя хвастал.
— Вот, — говорил он. — Лучшая в области автобаза. Директором в ней герой войны и победы Яков Ильич. Он был пять раз ранен. Семь раз горел в танке. У него три ордена Красного Знамени, два Отечественной войны, два ордена Славы и еще один орден, который он получил за труд.
Наташа думала:
"Ну врет. Не танкистом он был, а в пехоте. И орденов у него четыре. Орден Красного Знамени, Отечественной войны. Правда, орденов Славы — два. Ах, да! Он ведь действительно получил орден за труд. А я его не поздравила. Сегодня поздравлю. А может быть, поздно уже?.."
— Вот, — хвастал хулиган Витя. — Молочный завод. Лучший в области. Говорят, творог и сметану он делает самые вкусные. Только я давно пробовал. Ненавижу творог...
— Вот, — хвастал хулиган Витя. — Крупяной завод. Крупу делает — будьте здоровы. И "Геркулес". Я каждый день ем.
— Наш колхоз. В области не знаю, а в районе — самый передовой.
— Наша школа! — Хулиган Витя остановился и как бы подрос. — Я с осени во второй класс пойду. Вы не смотрите, что она у нас такая некрасивая. Зато в ней учителя хорошие. Из нее два генерала вышли. Два артиста. Один школьник даже на академика выучился. А инженеров и докторов не сосчитать. Правда... — Хулиган Витя вздохнул печально. — Могли бы, конечно, ее получше отремонтировать, не всё торопятся. Ведь к учебному году поспеть надо... не я думаю, что могли бы. Наверно, на будущий год. Я думаю, на будущий год обязательно отремонтируют...
— Наша библиотека! Я тут книжки беру читать. Много уже прочитал. Библиотекарша Евгения Захаровна даже ругается. А я ей вслух расскажу, и всё. Дает новых. — Хулиган Витя посмотрел на мусье Александра и, словно извиняясь, добавил: — Вы не думайте, помещение потому маленькое, что в нем библиотека не всегда была. В этом доме старинный адмирал жил раньше. Герой турецкой войны...
"Мой прадедушка", — грустно подумал мусье Александр.
— Ему памятник будут ставить, — продолжал хвастать Витя. — И его сыну. Он тоже был моряком. Герой японской войны. Он, знаете, был командиром на крейсере "Удалой".
"Мой дедушка", — подумал мусье Александр и грустно поправил Витю:
— Не на крейсере, а на эсминце.
— Во, — сказал Витя, соглашаясь с поправкой. — Из наших Горбов много вышло хороших людей. Даже известный поэт Горбовский.
— Там, — хвастал хулиган Витя и показывал на развалины первого в уезде общественного скотного двора, — первые колхозники-коммунары пять дней оборону держали. Потому и построили на бугре. А как же — стадо общественное. А кулаки прут. Вот.
Наташа подумала: "Врет... А может, не врет... Может быть, именно этот момент я упустила. И про поэта Горбовского тоже..." На какую-то секунду она почувствовала ревность к хулигановым рассказам, но тут же взяла себя в руки.
А хулиган Витя хвастал дальше.
— Церковь старую увозить не станут, — говорил он. — Зачем ее увозить? Проведут ремонт на месте. И старинным избам. И строго возьмут под охрану. У нас во будет городочек! — Он выставил перемазанный в смоле большой палец. — Домов понастроят с толком. На каждом бугре дом белый с балконами. И лестницы к реке. И театр. Во! — кричал хулиган Витя.
А студентка Наташа морщилась и стеснялась перед мусье Александром — Витиного хвастовства стеснялась. Лишь один раз в Наташиной голове промелькнуло: "Подумаешь, парижанин. А я вот горбовская".
— А здесь проживает мой лучший друг Бобров, — сказал хулиган Витя. — Я вас с ним познакомлю. Бобров! — закричал он. — Бобров! Выходи!
Наташа хотела уйти — зачем ей Бобров?! Но мусье Александр угостил их, Наташу и Витю, французскими ирисками, и уходить стало неловко.
— Бобров! — еще раз крикнул хулиган Витя.
На пороге дома, возле которого они стояли, буйно-синего с белыми наличниками, появился тот самый белозубый моряк с турецким загаром.
"Неужели это Бобров? Как же я его не узнала? Ну и подумаешь! "
— Ты на меня уже больше не сердишься? — спросил моряк Бобров.
"Вот еще..." — хотела ответить студентка Наташа. Но вперед ее сказал хулиган Витя:
— Все равно сержусь. — И объяснил, что просил он у моряка Боброва, своего лучшего друга, привезти ему из дальнего плавания попугая, а Бобров привез ему черепаху. Океанскую.
— Отличный подарок, — бодро сказал мусье Александр. Хулиган Витя надулся, нос у него сморщился.
— А где она проживать будет? У нас тут океана нету... — Хулиган Витя безнадежно оглядел окрестность.
— Действительно, — усмехнуласьНаташа. — Представьте себе! Это единственное, чего не хватает нашим Горбам, — прекрасного Тихого океана.
Хулиган Витя не разобрал иронии. Он посмотрел на студентку Наташу с любовью.
— Ага. Ей нужно в теплой воде жить. — Витя уставился в землю. — И чтобы волна была. Ей без волны невозможно.
Моряк Бобров тоже в землю смотрел — наверно, переживал свою непростительную ошибку.
"А на меня он не смотрит, — подумала Наташа. Она снова и очень остро почувствовала обиду. — Подумаешь, моряком стал! Какой-то матросишка. Еще задается..."
— Что же делать? — спросил Бобров,
— А обратно ее увезти. Пусть в море живет. У нее там товарищи.
— Нынче я в море уже не пойду, — уныло сказал Бобров. — Я с осени тоже пойду учиться. На капитана, в Высшее морское инженерное училище имени адмирала Макарова.
— А она тут помрет! — Хулиган Витя взял и заплакал. Гуси прижались к нему с четырех сторон. И Наташа увидела, что глаза у хулигана Вити совсем голубые. А черными они были, когда Витя по сторонам смотрел с любопытством, отчего зрачки его расширялись.
— Пожалуйста, я ее увезу, — сказал мусье Александр. — Выпущу ее в Атлантический океан. Там она сама дорогу найдет. Вы знаете, черепахи поразительно быстро плавают.
Гуси сдержанно загоготали. Хулиган Витя вытер нос о собственное тощее плечо. Бобров улыбнулся.
"А мне ничего не привез, — с внезапной тоской подумала студентка Наташа. — Подумаешь, капитаном будет!.. — И тут же снова подумала: — А я кем буду?.." И, расстроившись окончательно, Наташа попятилась в кусты давно отцветшей сирени, а когда сирень скрыла ее — ушла.


Кот Василий мечтает о счастье

(Дополнения и поянения к главе девятой)


Кот Василий вскарабкался на березу, на самый верх, где очень тонкие ветви. Ветер его качал. А он смотрел вдаль, как ему казалось, туда, где должна сейчас проживать его серебристо-бежевая любовь. В воображении кота Василия она рисовалась окруженной столичными великолепными и непременно вежливыми котами. Кот Василий был толщ и рван, но, невзирая на это, умел уважать благородство. В его воображении столичные коты выглядели благородными, как обнимающиеся спортсмены разных стран и народов. Они угощали ее шампанским и шашлыками. Спрашивали, откуда она приехала такая. И она отвечала: "Я из Горбов". — "Ах, — говорили они. — Горбы! Чудесное место. Можно сказать — бриллиант". И спрашивали: "У вас там родители?" И она отвечала: "Нет. У меня там остался друг — кот Василий, благородный и великодушный, одним словом — рыцарь".
— Это я, — сказал кот Василий, вытер лапой отмокревшие от такого видения глаза и, стеная, полез еще выше.
Глянув вниз, он увидел, как из дома, разговаривая, вышли Мария Степановна Ситникова и Яков Ильич Шарапов.
— Мария Степановна, — говорил Яков Ильич. — Эту Середку мы могли бы заасфальтировать на средства двух наших предприятий. Я думаю, и колхоз бы помог, и крупяной завод.
— Предложение ваше дельное, Яков Ильич, — нежно и застенчиво согласилась Мария Степановна. — Нужно его обговорить в райкоме.
Яков Ильич взял ее под руку, и они пошли берегом к мосту.
Кот Василий еще долго слышал, как Яков Ильич рассказывает Марии Степановне о войне, и долгом своем одиночестве, и о дочке своей Наташе, которая выросла и не хочет понять отца.
— Чему быть — того не миновать! — заорал кот Василий тоскливо и принялся разглядывать происходящую на земле жизнь.
Он увидел, как мужчины возле ларька пьют пиво. Как женщины с эмалированными тазами под мышкой ведут детей в баню. А возле клуба собираются парни и девушки. Увидел кот Василий Наташу — она одиноко шагала в гору. Увидел, как хулиган Витя — Консервная банка со своими гусями и моряк Бобров провожают мусье Александра в Париж. Услышал, как мусье Александр сказал на прощание, укладывая морскую черепаху в большой заграничный портфель:
— Не беспокойтесь. И передайте Наташе мои самые лучшие пожелания. Ах, Горбы! — сказал он. — Ах, Горбы!
Кот Василий даже услышал мысли мусье Александра, те, которые тот постеснялся высказать вслух. Мол, пусть я родился в Париже, но моя родина здесь, где чтут моих предков.
Мусье Александр пожал руку моряку Боброву, поцеловал хулигана Витю, подмигнул всем четырем гусям сразу и укатил в Париж, увозя с собой черепаху, чтобы выпустить ее в океан.
Кот Василий видел, как моряк Бобров передал что-то хулигану Вите и Витя, окруженный своими воинственными гусями, куда-то скрылся. А моряк Бобров стал на мосту. Одну за другой он бросал в воду спички и глядел, как они уплывают. Еще увидел кот Василий с верхушки березы кошку Матрену. Она пыталась ловить мышей.
— Ага, — сказал кот. — Делом наконец занялась.
Кошка Матрена все промахивалась, и кот Василий спустился, чтобы показать ей приемы. Он промчался по мосту мимо грустного Боброва. Проскочил мимо мужчин, пьющих пиво. Мимо женщин, которые вели детей в баню. И увидел Матрену. Она шла навстречу, кокетничая с котом Семеном, которого кот Василий неоднократно бивал. Шла и обещающе говорила:
— Дорогой Семен, не обращайте внимания на этого бродягу и сквернослова кота Василия. Он, конечно, будет вам угрожать. Но вы не бойтесь. Кот Василий уже конченый гражданин. Он помешался. С него взятки гладки. А я, дорогой Семен, ненавижу мышей.
Кот Василий хотел оттузить кота Семена, но вовремя разгадал коварный замысел кошки Матрены, построенный на возбуждении в нем ревности, а следовательно — на забвении ею серебристо-бежевой мечты. Разгадал и крикнул победно:
— Ненавижу сметану!
Кошка Матрена поглядела на него долгим закатным взглядом.
— Вы ненавидите сметану лишь только потому, что никогда не пробовали замечательных молочных продуктов нашего родного горбовского молокозавода, — сказала она безнадежно и вежливо.
— Да, да... Нашего родного, — трусливо подмазал кот Семен.
— А пошли вы!.. — проворчал кот Василий и скачками помчался на берег реки к экскурсантам и рыбакам-спортсменам в надежде стянуть у них кусок шашлыка.
На мосту с одной стороны стояли Яков Ильич Шарапов и Мария Степановна Ситникова. Касаясь друг друга плечами, они смотрели в быстро текущую воду. На другой стороне грустный моряк Бобров бросал в воду спички.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Девушкина гора


В легенде говорится о девушке, которая собирала бруснику в лесу. Увидала девушка вражье войско, подвигающееся к Горбам. Взбежала на самую высокую гору и закричала жителям, чтобы готовили оборону. Но они ее не услышали. Тогда, чтобы не достаться врагу, прыгнула девушка вниз с крутого обрыва. Ветер с реки подхватил ее, и она полетела. Она летела до тех пор, пока жители не услыхали ее крик. А когда услыхали — она упала. Говорят, упала она в том самом месте, где стоит сейчас деревянная церковь. Как известно, древние русские люди ни статуй, ни обелисков в памятных местах не ставили, зато возводили либо церковь, либо часовню, поскольку были они все, как один, по натуре строителями.
Ныне на Девушкину гору ходят влюбленные — смотрят вниз на поселок, выбирают место для будущего своего жилья.


* * *


На горе стояла скамейка. Она стояла на самом обрыве, над той каменистой частью реки, где Бдёха становилась шумной и беспокойной. За поселком простирались леса. Ближние — яркие даже вечером. Те, что подальше, как бы в пожаре, — затянутые сизым дымом. Самые дальние — совсем синие. Озера блестели, словно сквозные дыры в земле. Бежали к озерам ручьи и речушки. Поселок, хоть и стоял на горках, косогорах и прочих холмах, был украшен деревьями и хорошо различимыми сверху цветами. Глядя с Девушкиной горы на свою родину, Наташа реально поверила в ее будущую прекрасную судьбу с белыми домами и дирижером во фраке.
— Ну и пусть, — сказала она. — Мне-то что.


* * *


Наташа уже закончила три курса Ленинградского педагогического института имени Герцена. И сейчас, вообразив аудиторию, сопящую от постоянных насморков, ёрзающую от бестолкового возбуждения, ехидную, шепчущую секреты, списывающую домашние задания и в это же время глядящую на нее чисто и беспорочно, Наташа озябла. Представилось ей, будто она проглядела свой главный талант, глубоко спрятанный, и он отомстит ей вечным томлением. Показалось Наташе, что сидит она за семью дверями и что, пытаясь открыть их все семь, она устанет, красота ее пропадет, уйдет молодость и что когда она выйдет на широкий простор, то окажется вдруг, что этот простор совсем не тот, куда она так стремилась, а другой — для нее чуждый. Что все ее молодые годы потрачены даром.
Позади нее загалдели гуси. Наташа с неудовольствием обернулась. За ее спиной, подтягивая вечно сползающие трусы, стоял хулиган Витя.
— Сидишь? — сказал он. — Сиди. Я тут тоже часто сижу. Тут любоваться красиво. — Хулиган Витя сел рядом с ней и ноги на скамейку задрал. — Я сейчас твоего отца видел.
— Ну и что из того?
— А ничего. Стоят на мосту, в речку смотрят.
— Ты что за мной ходишь? — спросила Наташа.
Хулиган Витя посмотрел на нее удивленно.
— Как что? У меня к тебе дело. — Он достал из-за пазухи продолговатую коробочку, обтянутую красным шелком. — Вот тебе.
В коробочке оказались бусы цвета спелой рябины.
— Бриллианты, — сказал хулиган Витя. Наташа держала теплые бусы на ладони — она догадалась, что привез их Бобров. И, естественно, уточнила:
— Кораллы.
— Я, когда вырасту, тебе сколько хочешь таких достану, — пообещал хулиган Витя. — Для меня это будет пустяк.
Гуси легли у его ног, вытянув шеи к обрыву.
— Ага, — сказали они. — Сегодня обязательно чудо будет.
Наташа посмотрела на них с тоской. Много раз в жизни ожидала она чуда, но либо оно обходило ее, либо она сама не могла его приметить. Но скорее всего, чуда не было.
Внизу, под обрывом, зарождался туман. Он натекал в Горбы, как лесной сок или лунное молоко.
— Сегодня вечер такой, — объяснил хулиган Витя.
Туман поначалу был прозрачным, сквозь него проглядывали дома, и велосипедисты, и мужчины, которые все еще пили пиво возле ларька. Потом туман поднялся выше и загустел, подсвеченный изнутри фонарями и разноцветными абажурами.
— Красиво, — сказала Наташа.
Хулиган Витя языком прищелкнул.
— Еще не то будет. Жалко, Бобров не пришел. Он на мосту стоит — спички бросает в воду.
Наташа легонько подбросила коралловые бусы и, когда они грудкой упали на ее ладонь, ощутила их теплую тяжесть. "Бобров-то — кто бы подумал — в капитаны метит".
— Наверно, и ты моряком будешь, как наш Бобров? — спросила она.
— Великаном, — ответил Витя.
Наташа решила, что он над ней издевается и что не зря она относилась к нему неприязненно.
— Я не просто с тобой рассуждаю. Кем быть — вопрос для человека нашего времени наипервейший.
— Я же сказал — великаном. — Тон этих слов был спокойным, устало-грустным, каким говорят люди, до конца решившие свой главный вопрос и когда первое изумление от простоты вывода уже миновало.
"Чушь какая", — отметила про себя Наташа. Снова представилась ей сопящая аудитория с быстро сменяющимся настроением, с дивными до нелепости мыслями, которые так мешают сосредоточиться на предмете. "В таких случаях нужны снисходительность и терпение".
— Что же ты вознамерился делать? — спросила она с мягким нажимом, что казалось ей методически верным для данного случая.
— Великану много работы... — Мальчишка помедлил, почесал обгоревший нос. — Поспевай только... — Он беззвучно зашевелил губами, вероятно, перечислял про себя возможные для пеликана дела, потому что сказал вдруг: — Можно и наклонившись. Или корабль попал в шторм. Матросы из сил выбиваются. Волна поверх неба. К кораблю спасателям не пробиться. Погибель. Смотрят матросы-герои, я к ним иду. Мне что — мое дело такое... В горах тоже много работы.
— Тоннели сверлить?
Мальчишка посмотрел на нее подозрительно. Помолчал. Потом объяснил тихо:
— Снежные люди совсем погибают. У них кормов мало.
— Вот как? — Наташа примерила бусы, все еще не решив, оставить себе или вернуть их Боброву. — Каким же ты будешь?
Мальчишка показал на пунцовую тучку, что проплывала вдоль горизонта.
— Она мне будет по пояс. — И вдруг погрустнел. Прижался к Наташе и зашептал: — Я только чего боюсь? Насчет зайцев. Они же будут для меня все равно что блохи. Я же их не замечу. И ежиков...
— Да? — усмехнулась Наташа. — Вот видишь... — Ей хотелось знать, как смотрятся бусы на желтой нейлоновой безрукавке. Наверное, хорошо.
— А может быть, шаг у меня будет громкий, они издали услышат и успеют...
— Кто?
— Ну, звери.
— Конечно, конечно...
Мальчишка слез со скамейки. Вздохнул с протяжным и тонким то ли подсвистом, то ли всхлипом.
— Я сейчас к Боброву пойду. Он меня на мосту ждет. А ты тут сиди. Сегодня вечер такой — в самый раз...
Хулиган Витя в который раз подтянул трусы и направился прямо к обрыву. Гуси тронулись вслед за ним.
И вдруг он пропал.


Что из всего этого получилось

(Заключение ко всему повествованию)


Наташа вскочила. Закричала:
— Бусы возьми! С какой стати!
Туман обступил ее. Чтобы не сделать неверного шага, Наташа поднялась на скамью. В этот миг что-то произошло. Туман, кипевший изнутри оранжевым электричеством, красным, зеленым и синим, подступил к ее ногам, как вода. И все скрылось в нем. Над туманом взошла луна. Со всех сторон — застывшие многоцветные волны холодных размытых тонов и темное небо, стекленеющее вокруг луны. Будто волшебная и враждебная океан-река обступила Наташу. Она услышала сдержанный говор гусей и увидела вдруг в океан-реке Витю. Он спускался в пучину, громадный и осторожно-плавный. Вслед за ним, растопырив крылья, летели большие белые птицы.
— Эй! — крикнула девушка, холодея. — Вернись! — И, устыдившись своего внезапного страха, крикнула снова: — Не смей по обрыву лазать! Погоди, я тебе все-таки уши нарву.
Мысль насмешливая и посторонняя вошла в ее мозг: "Каким это образом ты ему уши нарвешь? Он действительно великан. Не дотянешься!" Эта мысль вошла в нее громом, оставив после себя ощущение сквозняка и распахнутых настежь дверей.
Значит, упали все семь замков. Значит, открылись все семь дверей. Океан-река проникла сквозь них беспрепятственно. Ничего, кроме сырости и озноба, Наташа не ощутила. Бусы цвета спелой рябины согревали ее какое-то время. Но она сорвала, швырнула их вниз и не заметила даже, как в полете бусы рассыпались жгучими искрами. Туман опустился. Преображенная им природа вновь проступила в своей реальности, с дальними лесами, с ближними лесами, с невидимыми сейчас озерами, теплым жильем и настойчивым ожиданием чуда.

 

© 2007-2009 Deti-Book.info – электронная Интернет-библиотека детской литературы, в коллекции которой собраны рассказы, стихи, сказки народов мира, русских и зарубежных авторов, детские детективы, фантастика и фэнтези.
Эта электронная библиотека создана на некоммерческой основе, все книги взяты из открытых источников, предназначены только для ознакомления и не должны использоваться в коммерческих целях.
Автор проекта: admin@deti-book.info